Алексей Баталов рассказывает о тех, кого он любил и кому остался должен
О идеях и идеалах, прежнем театре, старом радио и о том, как режиссёр вырезал из полена артиста Баталова Баталов замечательный артист, воплощение настоящей, еще не размытой сериальной халтурой, идущей от старого МХАТа русской актерской школы. Корреспондент "РК" долго договаривался с ним об интервью: домашний телефон бодро отвечал "hallo!", металлический голос просил говорить после бипа и отключался. Баталов прожил долгую жизнь, интервью давно ему надоели, но в конце концов его удалось поймать во ВГИКе. - Алексей Владимирович, расскажите о своей мхатовской родословной. - Я живу во времени, где все смешалось, все совпало: мой дядя, знаменитый Николай Баталов, тетя Леля, Ольга Николаевна Андровская, родители, тоже бывшие артисты исчезнувшего, старого МХАТа... У мамы и папы была комнатка во дворе Художественного театра, где складывали декорации, на них в буквальном смысле слова я и вырос. - А потом променяли МХАТ на кино. Это не так: я остался вполне мхатовским человеком. Видишь значок? Это моего отца значок. На нем должно быть отцовское имя, но здесь написано не Владимир Баталов, а Аталов. Мхатовский актер зарабатывал свое имя, это был актерский образ. Баталов мог быть только один - Николай Баталов, тот, кто играет Фигаро и Ваську Окорока в "Бронепоезде 14-69", а не какой-то седьмой солдат. Они все потеряли имена. Сын Лужского стал Калужским. Жена дяди Николая должна была быть Баталовой, а стала Андровской. (Между нами говоря, она и не Андровская). Там бог знает, что делалось. - Вы ведь и Станицыну сродни? - Он тоже мой дядя. Станицын был женат на моей тетке, актрисе МХАТа. В семье было две девочки и два мальчика: Муся и Зина, Володя и Николай. Один стал Аталовым, другой остался Баталовым, третья назвалась Веревкиной... А четвертая вообще хрен знает как. - Потом вашим отчимом стал Виктор Ардов, замечательный писатель-юморист, один из самых остроумных людей своего времени... - Я же маленький был, котик, когда родители расставались, мне едва исполнилось три года. Я не ощутил разрыва. И потом: родители давно знали Ардова, папа продолжал к нам приходить - нормальные отношения сохранялись до самого конца... К тому же Витя был совершенно замечательный, добрый и милый человек. (Он страдал пороком сердца, желтый билет, как говорится, "на голове", но как только началась война, пошел во фронтовые корреспонденты). Родительский развод для меня стал переездом из мхатовского двора в маленькую квартирку на Ордынке. Она находилась в первом в Москве, сейчас снесенном доме писателей: там жили Ильф и Петров, Матэ Залка, Мандельштам. Эту квартирку мама и Витя разыграли в карты с Шостаковичем - им выдали талончики, а кто где будет жить, решила партия в шестьдесят шесть. Карты они любили: бывало, уйдет последний гость часа в два-три. Ардов был человеком феноменальной доброты, наш дом был открыт для людей. Поэтому и Ахматова у нас жила: она могла поселиться у любого из своих московских друзей и поклонников (а их было много), а останавливалась у нас. Анна Андреевна жила в той маленькой комнате, что считалась моей: шесть квадратных метров, меньше двух шагов вправо и влево. Когда я ложился, то доставал ногами до противоположной стены. И отдыхать она всегда ездила с мамой. Анна Андреевна умерла, когда они жили в подмосковном санатории. Ей должны были сделать укол, и она попросила маму выйти за дверь - ведь это так некрасиво... Через минуту ее не стало. - Вы пришли во МХАТ в пятидесятые годы. Театр Станиславского и Немировича-Данченко закончился, Ефремов еще не пришел, МХАТ стал театром детей и внуков звезд - и они не всегда были так талантливы, как вы... - А я во МХАТе вообще на побегушках был, я ничего сыграть и не успел. Ушел я из театра на самом интересном месте, когда мне предложили ввестись в "Трех сестер" на роль Тузенбаха. - Было ощущение, что из театра улетает жизнь? - Нет - ведь еще были живы те, кто помнил Станиславского. Во МХАТе работали Москвин, Тарханов, Ливанов... Ольга Леонардовна Книппер-Чехова была жива. Качалов был жив. Над одной из притолок еще висел валенок, прибитый ради здоровья Станиславского: он гримировался в маленькой нише, и на сцену надо было подниматься по узенькой лесенке-боковушечке. Станиславский был огромного роста: войдет в образ, зазевается - и врежется в притолоку. Тогда на нее приделали валенок. Молодые актеры получали во МХАТе восемьсот сорок дореформенных рублей - и это было очень хорошо. Но уже появилось кино, о нем мечтали решительно все. Причина была той же, по которой сегодня все хотят вылезти в телевизор: о тебе мгновенно узнавало огромное количество людей. Кстати говоря, из Школы-студии МХАТа тогда отчисляли за киносъемки. Во МХАТе даже ведущие артисты годами сидели без ролей - для себя я такого не хотел. Поэтому я был абсолютно счастлив, когда меня позвали в кино. Я принес завтруппой заявление об уходе, и он от ужаса начал бегать по кабинету, а я, по его словам, на какое-то мгновение лишился чувств. Уезжая из Москвы, я терял не только МХАТ - пропадала московская прописка. Нынче хотя бы можно ночевать на вокзалах, а тогда с этим было строго. Но все мои мхатовские родственники меня поддержали. Никто не говорил: опомнись, ты рискуешь, держись за первый театр страны. И я оставил Москву и уехал в Ленинград к Иосифу Хейфецу. После я снимался у других режиссеров, но Хейфец сделал из меня актера, как папа Карло Буратино. Взял одно полено из груды и вырезал из него Баталова - без Хейфеца меня в моем нынешнем качестве бы не было. В Ленинграде у меня началась очень счастливая жизнь. Я состоял в штате "Ленфильма", снимался, учился на режиссера. Там я встретил самых лучших своих друзей, там случились самые захватывающие из моих профессиональных приключений. - У вас есть роли, есть ВГИК, есть семья. Ради чего стоит жить? - Ради обретения собственного "я" - это единственное, что спасает в трудную минуту. Ради тех, кто помог тебе его найти, - нынешний я равен сумме тех, кто меня сделал. Когда я получил право снимать, Хейфец мне сказал: "В твоем столе должно лежать три готовых сценария, и тогда один из трех получится". Надо работать и быть готовым ко всему: сегодня у тебя есть большие роли, ты играешь и снимаешь, завтра о тебе забывают. Но если ты кем-то стал, тебя ничто не погубит: в трудное время, когда не было съемок, в моей жизни появилось радио. Вокруг меня собрались люди, погибавшие без работы, и нам удалось сделать нечто, выделявшееся из общего ряда. А уж работали мы не за страх, а за совесть, в отведенные нам часы не укладывались. - Что бы вы изменили в своей жизни? - Я бы поправил все и с самого начала. Чем дальше, тем больше я понимаю, как виноват перед мамой и отцом, все острее помню, как часто их обижал, как не делал то, что обязан был сделать. А я и на кладбище-то бываю безобразно редко... Мне хочется исправить, переозвучить многие из моих фильмов. Нынче никому не интересно, я ли их так сделал, или же меня вынудило начальство. В моем "Игроке" француженка говорит генералу, бросившему на ее постель сто тысяч рублей: "Ты настоящий русский!" Реплику вырезали: настоящий русский - это Гагарин. - Вы часто говорите, что не хотите больше сниматься. А вам это предлагают? - Предлагают. А когда фильмы выходят, я благодарю бога за то, что отказался. Роли-то бывают хорошими, другое дело, чем они оборачиваются на экране. Это ты, а рядом с тобой стоит нечто, оно может тебя испачкать. Работая с Хейфецем или Роммом, я прекрасно понимал, о чем у нас идет речь. Я знал, что мы работаем не за страх, а за совесть, и есть смысл тратить на это жизнь. Но стоит ли садиться в эту лодку со случайными, ненужными тебе людьми? - Значит, вы не хотите участвовать в сегодняшней жизни? - Да, до некоторой степени. Я не участвую в суете, тусовках и праздниках. Но что такое сегодняшняя жизнь? В ней есть и Петр Фоменко, и Анатолий Васильев... А также то, что плавает сверху. - Что же вас кормит? - Раньше я преподавал за границей: со мной имели дело больше двадцати американских университетов. Когда я шел на первый свой зарубежный мастер-класс, у меня ноги ходуном ходили. Я мало ездил, никогда не интересовался языками - и вдруг попадаю в богатейший университет, настоящее миллионерское место. Но все прошло хорошо: мы ставили Ахматову, и студентам было интересно. Да и меня все это радовало. Но сейчас мне уже тяжело ездить. Новым кормильцем стал телевизионный цикл "Прогулки по Москве"... Послушай, у меня больше нет времени. - Но мы о стольком не поговорили! - Ну что тебе еще сказать? Я женат вторым браком, моя жена цыганка, раньше она была цирковой наездницей. Мы познакомились в Ленинграде, когда жили в одной гостинице, а поженились только через пять лет. Я странный человек, и такие вещи быстро не делаю. У меня дочка инвалид - она не может пошевелиться, и все время сидит в кресле... Ты думаешь, об этом стоит рассказывать?
Автор: Алексей Александров
В начало сайта |