О патриотизме, патриотах и о том, с чего начинается Родина
ДОМ Возможно, для кого-то Родина и вправду начинается "с картинки в твоем букваре" или "с отцовской буденовки", или "со стука вагонных колес"... Однако мне и по сей день кажется, что она начинается значительно раньше - с того места, где человек родился, где прожил первые дни и годы, где научился узнавать маму и папу, где играл первыми игрушками, где впервые пошел, где в первый раз был наказан и обласкан, откуда спустя годы, скрепя сердце и простившись с родителями, ушел в свою, самостоятельную жизнь, - с дома. Помните, у Арсения Тарковского: "Остались в доме сны, воспоминанья,
Забытые надежды и желанья.
Сруб разобрали, бревна увезли.
Но ни на шаг от милой им земли
Не отходили призраки былого
И про рябину песню пели снова
На свадьбах пили белое вино,
Ходили на работу и в кино,
Гробы на полотенцах выносили,
И друг у друга денег в долг просили,
И спали парами в пуховиках,
И первенцев держали на руках"... В настоящем доме всегда живет душа, некая неосязаемая атмосфера, вдыхая которую человек на всю оставшуюся жизнь приобретает и собственное духовное устройство, то, что помимо внешности и имени навсегда будет отличать его от других людей. Вряд ли кто лучше понимал это, чем сын поэта - прекрасный, глубокий художник Андрей Тарковский. Вспомните его "Зеркало", где ожил их семейный дом в Юрьевце, со струнными полами, с молоком, разлитым на простом деревянном столе, с первыми страхами Андрея, с голосами и образами, населявшими его детство в его доме. Дом сформировал художника, стал первой и едва ли не главной ценностью в его жизни. Не случайно потом, в "Солярисе", как самое дорогое и сокровенное воспоминание героя, покинувшего Землю, возникнет родной дом Криса, отец, мать, собака, простые и родные признаки человеческого гнезда. Не случайно и в его последнем фильме, самом зрелом и глубоком размышлении Андрея Тарковского о жизни, герой, совершая свой тяжелый выбор, жертвует самым важным, самым главным в его жизни - домом, он сжигает его. Все его фильмы, как и многие стихи Арсения Тарковского, - оттуда, из бревенчатого дома в Юрьевце, маленьком городке в центральной России. Это его дом подсказал, нарисовал, "приснил" ему образы и "Зеркала", и "Андрея Рублева", и "Соляриса", и "Сталкера", и "Ностальгии", и "Жертвоприношения" - шедевров, навсегда теперь уже составивших славу российского и мирового кино. Я подозреваю, что переживания Наташи "нашептал" Льву Николаевичу дом в Ясной Поляне, что история Татьяны и Онегина привиделась Пушкину в дождливом осеннем сумраке родительского дома в Михайловском, что Тютчевское "...и твой, взвеваясь, сонный локон играл с незримою мечтой" было услышано поэтом в тишине его орловской усадьбы... Все в человеке начинается дома, все происходит оттуда, все, как фундамент, как генный код, закладывается там. Отложите томик Пушкина и прочитайте хотя бы абзац из любого творения любого современного типового писателя, даже самого обласканного славой. Вы непременно "почувствуете разницу" не только в языке, стиле, манере письма, масштабе дарования, вы, конечно же, ощутите, что Пушкин рос в Доме, а вот этот, нынешний - из коммуналки или из блочной "хрущобы", в лучшем случае из трехкомнатной "секции". Нет, вы вдумайтесь, слово-то какое придумали для названия человеческого жилища - секция! Когда я был маленьким, мои родители трижды улучшали свои жилищные условия, всякий раз невероятными трудами прибавляя нашей новой жилплощади пять - шесть квадратных метров. Но ни разу за все эти годы мой отец не имел возможности построить свой дом таким, каким он хотел бы, раз и навсегда. Это не позволялось. О кредитах на строительство и речи быть не могло, да и что оставлять под залог, коль не было у человека никакой частной собственности, одна общественная. Дом - самое естественное, самое необходимое, самое ценное в жизни человека - ценностью в рамках той системы вовсе не считался. Помните: "Мой адрес - не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз". Мы все время что-то строили: новые города, новые заводы, линии электропередачи, электростанции, железные дороги... Мы почти не жили в нормальных условиях, а чаще - в палатках, в бараках, во времянках и балках. Не буду врать, многие из строителей "голубых городов" были счастливы и в палатках, и в бараках. Я бывал на ударных стройках и знаю это не понаслышке. Более того, сам писал о романтике палаточного быта, искренне, без подсказок сверху. Я и сегодня считаю, что жизнь этих людей, построивших для страны БАМ, например, и оставшихся жить в притрассовых поселках в тех самых бараках и балках, сложилась счастливо, если они сами так считают. Мне только жаль, что в свое время у них, да и у меня тоже, не было выбора: нам позволялось узнать, что такое "беспокойное и трудное счастье великих строек", но большинство из нас и не подозревали, что значит счастье тихого родового гнезда. Мы и сами не замечали, какими одинаковыми были (а по большей части и продолжаем оставаться) в наших одинаковых квартирах-секциях. У нас была одинаковая мебель, которая похоже размещалась в стандартной планировке жилья, по телевизору мы смотрели только то, что показывали всем, оттого и разговоры, и круг ассоциаций были у нас тоже одинаковыми. Даже наш юмор, с ходу понятный всем нам, иностранцу, например, казался абракадаброй. Два американца или европейца, выросшие в родительских домах, встречаются порой, как инопланетяне, каждый из них - другой, нежели его сосед, поскольку они живут в разных Домах, в разных мирах. Они не только воспитывались в разных Домах, но и учились в разных школах (в Америке нет единых общенациональных школьных программ). Тем они и интереснее друг для друга, тем полезнее обществу, которое зиждется на единстве индивидуальностей и уважает человеческую Личность. Когда сегодня проезжаешь по ближнему Подмосковью и видишь выросшие тут и там роскошные виллы и даже усадьбы, испытываешь сложное чувство: с одной стороны, понятно, что значительное количество построенных дворцов вряд ли возведены на праведные деньги, с другой... Я думаю, что, может быть, внуки или правнуки, которые родятся в этих новых усадьбах невинными младенцами, обретут самое главное в своей жизни - Дом, они вырастут в нем свободными и достойными людьми, не стесненными ничем в буквальном и любых других смыслах. И покинув стены этого родового гнезда, повзрослев и возмужав, они уже никогда не станут жить в "секциях", потому рожденный в Доме обязательно построит Дом. А построившие Дома построят и новую Россию. Мне кажется, что последовательность тут именно такая. ПЕЙЗАЖ Вы помните, почему Лермонтов говорил о своей любви к России, как о странной ("Люблю отчизну я, но странною любовью!")? То, что является обязательными слагаемыми современного официального патриотизма, не волновало поэта. Ни подвиги пращуров, отстоявших Отечество от нашествий врага и прибавивших ему земель ("Ни слава, купленная кровью"), ни летописная история Руси ("Ни темной старины заветные преданья") не объясняли ему собственной любви к Родине. Ну вы, конечно, знаете наизусть, что же составляло для него эту любовь, поэтому прошу прощения за цитату: "Ее степей холодное молчанье,
Ее лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям...
...Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме средь желтой нивы
Чету белеющих берез"... Это - пейзаж, вот о чем пишет Лермонтов, вот что мило его сердцу, вот что по-настоящему волнует его. Несколькими абзацами раньше мы говорили о том, как интерьер жилища способен воспитать человека, как в наших ячейках-квартирах, словно в социалистическом инкубаторе, выводилась новая порода похожих друг на друга, словно цыплята, людей - "homo soveticus". Так оно все и было. И мы, вылупившись из тех "роковых яиц" и еще не оперившись, поспешили порвать со всем, что составляло дореволюционную историю России, ее "славу, купленную кровью" и "темной старины заветные преданья". Пролетариат, "освободившийся от цепей", на деле порвал цепь времен. И теперь помимо книг, хранившихся в библиотеках, помимо иных произведений искусств, запертых в музеях и запасниках, нам оставалось только одно, что продолжало соединять нас, несмотря на разомкнутую цепь времени, с поколениями пращуров, с живой историей России, сохраняя историческое Отечество единым. То был пейзаж, живой ландшафт природы, который каждый мог видеть ежедневно. Однажды, когда мне пришла в голову эта простая мысль, я сел в автомобиль и отправился из Москвы в Псковскую область, в Пушкинские Горы, где жил Александр Сергеевич в родовых усадьбах Михайловского, Тригорского и Петровского. И вот в один из дней моей командировки милейший и интеллигентнейший хранитель заповедника Георгий Николаевич Василевич, сменивший на этом посту №1 легендарного Семена Степановича Гейченко, повел меня пешком из Тригорского в Михайловское. Мы пересекли древний дремучий лес и скоро вышли на небольшой пригорок, откуда был виден зеленый холм, с небольшой избушкой часовни и каменным крестом, вросшим подле нее в землю. - Это Савкина горка,- сказал Георгий Николаевич,- идите за мной, сейчас я вам что-то покажу. И мы отправились по натоптанной тропке сначала в небольшую лощинку, а потом стали подниматься на Савкину горку. И когда миновали последние метры подъема и подошли вплотную к часовне и обогнули ее, то оба враз остановились и замерли: склон, покрытый шелковистой травой, круто сбегал с горки вниз прямо перед нашими ногами к излучине речки Сороть, русло которой терялось у дальнего леска в старицах и камышах; там за леском поднимались покатые зеленые холмы, уместившие на себе маленькую деревушку, правее до самого горизонта поблескивало на солнце озеро с редкими лодками рыбаков, еще правее, на пригорке, покрытом густым и высоким еловым лесом, белела, выступая из елей, усадьба Михайловского; прямо от нее по направлению к Савкиной горке бежал веселый проселок, огибавший по пути высокую деревянную мельницу, которая, впрочем, отсюда казалась совсем маленькой, игрушечной... Небо было высоким с редкими завитками облаков, вокруг гудели пчелы, совершая свой медосбор, справа в леске бойко кричали какие-то птахи и издалека, с той стороны, от деревни долетал звук работающей пилы. Так мы и смотрели на все это долго и молча, поскольку все слова, известные мне, казались плоскими и пошлыми в сравнении с тем, что было перед моими глазами. Теперь, пожалуй, признаюсь, что впервые за долгие годы мне привелось испытать такое сильное чувство, такое волнение. Впервые - не помню с каких уж пор - я в полной мере ощутил величие страны, и какая-то забытая гордость за то, что я родился здесь, вновь шевельнулась во мне... - Вот, - промолвил наконец Георгий Николаевич, тронув меня за рукав,- почти двести лет все это удалось сохранить неизменным. Точно это же, ту же соразмерность, ту же гармонию наблюдал при подобном освещении и Пушкин. Так для меня замкнулась разорванная некогда цепь времен. Пейзаж Михайловского, открывшийся с Савкиной горки, и стал, пожалуй, тем недостававшим звеном, соединившим вдруг воедино мою, увы, невыдающуюся жизнь с историей Отечества. Жаль, но за минувшие годы очень многие пейзажи мы успели уничтожить, вдохновенно возводя новые комбинаты, заводы-гиганты и целые города. Перечислять не буду, читатели "Русского курьера" могут назвать тысячи прекрасных мест в нашей стране, срытых с лица земли, потерянных уже безвозвратно. Хорошо бы нам завести Красную книгу российского пейзажа, сохранив то, что осталось, что должно остаться навсегда, соединяя нас в единой истории Отечества с нашими детьми, внуками и правнуками в единую нацию, в единый народ. Неплохо бы представить на всеобщее обозрение хотя бы фотографии или живописные работы пейзажей, которых уже нет и не будет никогда, которые уничтожены "своею собственной рукой". Когда-то друг Пушкина Петр Яковлевич Чаадаев записал в своих "Философических письмах": "Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а присутствуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру. Конечно, не пройдет без следа и то наставление, которое нам суждено дать, но кто знает день, когда мы вновь обретем себя среди человечества и сколько бед испытаем мы до свершения наших судеб." Этим строчкам много-много лет. Чаадаев написал их, не зная и не ведая о том, что сотворим мы, спустя столетие, сами со своей Родиной. Ужель это и есть тот урок, который мы должны были преподнести миру? Ужель он еще не последний? Ужель и впредь нам мучиться от ненависти и любви к своей единственной Родине?
Автор: Юрий Лепский
В начало сайта |