|
После августовских событий прошло уже 15 лет, но каждый день я их заново переживаю. За это время многое сказано, многое написано. Мне не кажется, что все писатели объективны. На вопрос, был ли у нас переворот, я бы ответил утвердительно. И проходил он в три этапа. Первый: 1985-1991 годы. Главным исполнителем замыслов по разрушению Советского Союза на этом этапе был Михаил Горбачев. Затем эпизод трехдневный, который очень активно использовали так называемые демократические силы во главе с Борисом Ельциным. И третий этап - это Беловежские соглашения. Если говорить о самом тяжелом, драматическом моменте, он был в ночь с 18 на 19 августа. Потому что решения, которые мы приняли в эту ночь, дались мне очень трудно. И физически, и морально, и нравственно. Я думаю, что никогда больше не переживал такого. В нравственном плане я не считаю, что мы потерпели поражение, но самая главная причина нашего неуспеха, как мне кажется, заключается в том, что изначально была заложена неправильная установка. Мы стремились сохранить Горбачева, его так называемый демократический имидж. Отсюда и нелепость наших действий и бездействий. И когда Горбачев упоминает о "шкурниках", преследовавших личный интерес в августе 91-го года, то, мягко говоря, Михаил Сергеевич лукавит. Дело в том, что на протяжении 91-го года мы неоднократно говорили Горбачеву, что надо действовать для того, чтобы спасать страну, для того, чтобы вывести ее из штопора, в который благодаря его политике она попала. Несколько раз при мне Михаил Горбачев давал поручения и председателю правительства, и силовым министрам подготовить вариант введения чрезвычайного положения в стране. В последний раз о возможности его введения речь шла 3 августа на заседании Кабинета министров. Выступая на этом заседании, Горбачев сказал, что надо действовать, и если нужно будет вводить чрезвычайное положение, то мы пойдем на это. А 4 августа Горбачев отбыл в отпуск. Когда мы решились на попытку ввести чрезвычайное положение, то исходили из того, что как политики, как люди мы себя при любом варианте "сжигаем". Потому что мы знали, с кем имеем дело. Если бы на Верховном совете СССР мы получили поддержку чрезвычайного положения, то было совершенно ясно, что через два-три месяца Горбачев сдал бы нас так называемым демократам и мы были бы уже никто. В лучшем случае мы могли переквалифицироваться в дачников, в худшем случае могло быть и другое. А если мы не получали поддержку Верховного совета, то совершенно очевидно, что подверглись бы и физическому насилию. То, что происходило после 21 августа, это ведь стремление провести нас через не только юридическую, но и нравственную голгофу. Ведь такое шельмование было, что даже трудно себе представить. Тогда Горбачев говорил, что мы преследовали какой-то шкурный интерес. А ведь ничего подобного не было. Все было иначе. И я, и Павлов, и Лукьянов, и все другие товарищи, которые, к счастью, оказались государственниками, патриотами, говорили Горбачеву, что мы готовы уйти в любой момент в отставку. В середине июня 1991 года состоялось обсуждение ситуации на закрытом заседании Верховного совета, на котором Горбачев отсутствовал, с моей точки зрения, сознательно. Затем он пригласил к себе меня, Лукьянова, Павлова и силовых министров и сказал: "Что там за разговоры и дискуссии за моей спиной на Верховном совете? Я не понимаю этого". И тогда мы все сказали: "Михаил Сергеевич, если вы нам не доверяете, мы готовы уйти в отставку немедленно". - "Да что вы, ребята, мы должны работать дружно, страна в трудном положении, нам надо сейчас сплотиться, напрячься!". Вот в этом весь Горбачев.
Автор: Пётр Захаров, фото Михаила Волкова
В начало сайта |