Зачем Лермонтов "нарывался" на дуэль?
Прошло сто шестьдесят пять лет со дня дуэли Лермонтова с Мартыновым, и на протяжении этого времени немало исследователей стремились прочитать роковую страницу биографии поэта. Попробуем на основании материалов, опубликованных в газете "Русскiй курьеръ" в 1889 году, еще раз воссоздать картину дуэли, которая и сейчас составляет загадку В последней книжке "Русского Архива" госпожа Эмилия Шан-Гирей, которую многие считают за княжну Мери и винят за дуэль М.Ю. Лермонтова, поместила интересные воспоминания о своем знакомстве с нашим поэтом, желая снова опровергнуть обвинения ее за дуэль и отождествление с княжной Мери. В 1841 году Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен семье Шан-Гирей в числе прочей молодежи. По словам автора воспоминаний, он нисколько не ухаживал за госпожой Шан-Гирей, а находил особенное удовольствие "дразнить ее". Вот из-за чего произошла дуэль. "По воскресеньям бывали собрания в ресторации, и вот именно 13-го июля собрались к нам несколько девиц и мужчин и порешили не ехать в собрание, а провести вечер дома, находя это и приятнее, и веселее. Я не говорила и не танцевала с Лермонтовым, потому что в этот вечер он продолжал свои поддразнивания. Тогда, переменив тон насмешки, он сказал мне: "M-lle Emilie, je vous en prie, un tour de valse seulement, pour la derniere fois de ma vie". (Эмилия, прошу вас на один только тур вальса, последний раз в моей жизни). Как пророчески сбылись эти слова! "Ну уж так и быть, - ответила я, - в последний раз пойдемте." М.Ю. дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л.С.Пушкин, который также отмечался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык a gui mieux mieux. Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно. Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоял у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержав, Лермонтов и начал острить на его счет, называя его montagnard augrant poignard - свирепый горец (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал). Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: "Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при домах", и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание: "Язык мой враг мой", М.Ю. отвечал спокойно: "Ce n,est rien: demain nous serous bons amis". (Ничего: завтра мы будем хорошими друзьями.) Танцы продолжались, и я думала, что там кончилась вся ссора. На другой день Лермонтов и Столыпин должны были ехать в Железноводск. Но в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов спросил: "Что ж, на дуэль что ли вызовешь меня за это?" Мартынов ответил решительно: "Да", и тут же назначили день. Все старания товарищей к их примирению оказались напрасными. Действительно, Лермонтов надоедал Мартынову своими насмешками: у него был альбом, где Мартынов изображен во всех видах и позах". Далее госпожа Шан-Гирей передает подробности дуэли и рассказывает о похоронах поэта: "Когда назначили день, то условились так: Лермонтов и Столыпин выедут верхом из Железноводска, а Васильчиков, Глебов, Мартынов и Трубецкой к ним навстречу из Пятигорска. ... Лермонтов, Столыпин и прочие свернули с дороги в лес, недалеко от кладбища и остановились на первой полянке, показавшейся им удобной: выбирать было трудно под проливным дождем. Первым стрелял Мартынов, а Лермонтов будто бы сказал секунданту, что стрелять не будет, и был убит наповал, как рассказывал нам Глебов. Глебов говорил мне, какие мучительные часы провел он, сидя на траве под проливным дождем. Голова убитого поэта покоилась у него на коленях, - темно, кони привязанные ржут, рвутся, бьют копытами о землю, молния и гром беспрерывно: необъяснимо страшно стало! И Глебов хотел осторожно спустить голову на шинель, но при этом движении Лермонтов судорожно зевнул. Глебов остался недвижим и так пробыл, пока приехали дрожки, на которых и привезли бедного Лермонтова на его квартиру. Нас известили о дуэли. Когда несколько пришли в себя от такого треволнения и, сидя у открытого окна, смотрели на проходящих, то видели, как проскакал Васильчиков к коменданту и за доктором; позднее провели Глебова под караулом за гауптвахту. Мартынова же, как отставного, посадили в тюрьму, где он провел ужасных три ночи в сообществе двух арестантов, из которых один все читал Псалтырь, а другой произносил страшные ругательства. Это говорил нам сам Мартынов впоследствии. Похоронили Лермонтова и положили небольшой камень с надписью: "Михаил", как временный знак его могилы (потому что весной 1842 г. его увезли; мы были, когда вынули его гроб, поставили в свинцовый, помолились и отправили его в путь). Во время панихиды мы стояли в другой комнате, где лежал его окровавленный сюртук, и ничего тогда не пришло в голову сохранить его. Несколько лет спустя мне случилось быть в Тарханах и удалось поклониться праху незабвенного поэта; над могилою его выстроена маленькая часовня, в ней стоит один большой образ (какого святого не помню) и ветка Палестины, подаренная ему А.Н.Муравьевым, в ящике под стеклом. Рядом с М.Ю. похоронена и бабушка его Арсеньева. Тарханы опустели, и что сталось теперь с его часовней!" 1889 г., июля 18-го, вторник Кто виноват Теперь оказывается, что Лермонтов не только задел Мартынова на вечере у Верзилиных, но что несколько ранее он распечатал и похитил письмо-дневник сестры Мартынова, данное ему для передачи брату. В силу этого, в двухнедельный промежуток между вызовом и дуэлью, Лермонтов, нисколько о дуэли не думавший серьезно, сказал князю Васильчикову: "Нет, я сознаю себя настолько виновным перед Мартыновым, что чувствую - рука моя на него не поднимется". "...Передай мне об этих словах Васильчиков или кто-либо другой, я Лермонтову протянул бы руку примирения, и нашей дуэли, конечно, не было бы", - сказал позже Мартынов сыну. О том, что Лермонтов "прежде сказал секунданту, что стрелять не будет", упоминает и секундант Глебов. Итак, оставим дравшихся и свидетелей и разовьем мысль о "вечной печали" самой дуэли. Но сперва одно слово в защиту личности поэта, на которую особенно темную тень "несносности" наложил кн. Васильчиков. Да, это участь гения, прежде всего, для него самого тягостная - быть несколько неуравновешенным. И эта нервность духа часто переходит в желчность, придирчивость. Поэт есть роза и несет около себя неизбежные шипы; мы настаиваем, что острейшие из этих шипов вонзены в собственное его существо. Но роза благоухает; она благоухает не для одного своего времени; и есть некоторая обязанность у пользующихся благоуханием сообразовать свое поведение с ее шипами. Поэт и всякий вообще духовный гений - есть дар великих, часто вековых, зиждительных усилий в таинственном росте поколений.
Автор: Публикацию подготовила Ирина Аристова
В начало сайта |
