Удовольствие - это когда ты себя уничтожаешь

Регимантас Адомайтис рассказывает о тайнах актёрской профессии

ДОСЬЕ

Адомайтис Регимантас Войтек родился 31.01.1937 года в Шяуляе. Народный артист СССР, лауреат Госпремии Литовской ССР, кавалер ордена Гедиминаса III cтепени. Окончил физико-математический факультет Вильнюсского университета (1959), затем актерский факультет Литовской консерватории. В 1962-67 годах актер Каунасского драмтеатра, с 1967-го - Академического театра драмы в Вильнюсе.

Прославился благодаря фильмам "Никто не хотел умирать", "Король Лир", "Это сладкое слово свобода", "Трест, который лопнул", телесериалу "Богач, бедняк" и многим другим лентам.

К нам едет литовский театр. С понедельника Музыкально-театральный центр Людмилы Гурченко представит москвичам Малый театр Вильнюса - гастроли пройдут в Театре имени Маяковского. Москва обожает литовские спектакли (театр - чуть ли не главный предмет экспорта маленькой прибалтийской республики). Главный режиссер вильнюсского театра Римас Туминас у нас очень хорошо известен. К тому же в одном из его спектаклей, лермонтовском "Маскараде" занят кумир советского кино, блистательный Регимантас Адомайтис. Перед гастролями корреспондент "РК" Елена Буланова встретилась с ним в Вильнюсе.

- Литва отмечает целых два праздника независимости: независимости 1990 года и независимости 1918 года. И что же, почувствовали вы независимость в конце концов?

- Да, почувствовали, хотя это чувство неоднозначное и спорное. Я не политик, но одно время был втянут в политику и сидел в Кремле, на съезде народных депутатов. Меня выбрали делегатом от общественного театрального союза помимо моей воли и желания. Но тогда было интересное время, горбачевская перестройка... Потом был Народный фронт, "Саюдис" заочно выбрал меня в инициативную группу, и я был в начале всей этой независимости. Затем к власти пришли другие люди, и со временем все изменилось так, что не осталось ничего из того, что было вначале.

- В Москве говорят, что теперь вы живете в деревне, пчел разводите...

- Какое там! Два улья у меня в деревне и дом, который недавно сгорел. Живу в городе, хотя у нас здесь тоже, как в деревне, тишина, склоны реки видны. Можно на лыжах ходить.

- Вы сейчас редко снимаетесь, в чем причина?

- Кино у нас в Литве стало эпизодическим явлением, сериалы снимают, но неинтересные. А в российское кино меня перестали приглашать, потому что те герои, которых я играл, уже ушли. В театре я тоже мало работаю, потому что не состою ни в одной труппе. Я пенсионер. У нас одно время придумали, что если ты пенсионер и работаешь, то пенсию не получаешь. И я решил: зачем мне терять пенсию и за такие же деньги работать, если я могу подрабатывать на авторских договорах. Каждый год я появляюсь в какой-то постановке, и вот в вильнюсском Малом театре сыграл в одной интересной вещи. Эту пьесу мне переводчица вручила, она меня заинтересовала, и первой же мыслью было отдать ее Туминасу. Сейчас театр стал постановочным, режиссура преобладает, актер в этой режиссуре пешка. А у Туминаса все по-другому. К сожалению, этот спектакль москвичи не увидят.

- О чем пьеса?

- Это почти моноспектакль про старика, которого сын отправляет в дом престарелых.

И ничего там вроде бы не происходит, только сидит мой герой среди цветов, поливает базилик, который принес с собой, и рассуждает, что солнца мало и надо бы немного почистить окна, а то совсем серые стали. Мне жалко этого старика, я люблю его. И теперь, наверное, все свои роли буду любить, потому что их так мало осталось.

- А как вы вообще пришли в театр?

- Театром я очаровался еще со школьной скамьи. Я жил тогда в маленьком городе, туда приезжали актеры из Шяуляя, Каунаса, Паневежиса, где Банионис позже работал. Театр был моей мечтой, но после школы я стал заниматься физикой и, закончив университет, играл в драмкружке. Мысль при этом у меня была одна: как попасть в театр. В конце концов я решил: хватит мучиться, и поступил в театральный. И я тогда не задумывался, что такое театр, мужская ли эта работа. Нравилось мне все это. Я только сейчас об этом стал думать. И значит - все, профессии конец. Потому что в театре можно работать только пока ты любишь его и ни о чем не задумываешься.

- Что для вас театральная роль?

- Роль опасная вещь. Бывает, ты снимаешь грим и уходишь из театра, но роль тебя увлекла, и ты еще чувствуешь зал, его энергию, и тебе хочется продолжить, продолжить... А надо как: отыграл роль, снял костюм - и пошел. Но это и есть самое трудное. Часто роль начинает на психику действовать, и вот уже человек в этой роли в жизни живет, общается как персонаж - грешил этим даже такой гениальный актер, как Смоктуновский. Он ведь и в жизни играл Мышкина. Очень хорошо играл, но, глядя со стороны, хотелось его упрекнуть: зачем это? Правду ведь говорят: актер лучше других знает человеческую природу, зато совсем не знает себя.

- Что вам было приятнее: видеть себя на экране или выходить на сцену?

- Только театр! Я вообще не очень понимаю актеров, которые зацикливаются на кино. Там актерской работы так мало, все время занято переездами и оргвопросами. А в театре выходишь на сцену - и за два-три часа проигрываешь всю жизнь своего персонажа. Известность, которую дает кино, никогда не имела для меня большого значения. Потому что она пришла ко мне позже, чем к другим. В театр я попал поздно, и первое время мне там не везло. Так что когда пришла известность, я смотрел на нее, как на что-то второстепенное. Видеть себя на экране мне всегда было мучительно.

- Вы адвокат своих героев?

- Это, может быть, и правильное деление, деление актеров на адвокатов и прокуроров своих персонажей, но очень схематичное, грубое. Талантливый человек сам находит свою систему. Помню, мы в консерватории учили Станиславского чуть ли не как математику. Но это все ерунда. Помните, когда Шаляпин играл Сусанина, ему говорили: "Ой, вы так вжились в роль, что плачете". Он говорил: "Нет, мне так жалко Сусанина". Самая главная актерская эмоция - сочувствие своему персонажу. И людям вообще. Равнодушный к чужой судьбе человек актером быть не сможет. Но это опасное дело. Я помню, как старался влезть в шкуру Франца из пьесы Сартра "Затворники Альтоны". Он после фронта, увидев, что искорежившая его фашистская Германия повержена, свихнулся и двадцать лет не спускался с чердака, пытаясь себя и Германию оправдать перед самим собой. Я так влезал в его шкуру, что трудно было потом выкарабкиваться. Это был транс, самогипноз, я и зрителя доводил чуть не до истерики. И удовольствие было от того, что ты себя уничтожаешь на сцене. Ведь самое большое удовольствие, как бы идиотски это ни звучало, это смерть. Я читал Мечникова, физиолога и философа, он занимался вопросами продления жизни и наблюдал много смертей. В своих философских трактатах он писал, что самое большое удовольствие человек находит, умирая, и что главная цель (я же в ту пору цель в жизни искал, сейчас не ищу, потому что нет ее) - это смерть. Человек страстно желает смерти. Идет к ней как к заветной цели. И, оказывается, удовольствие - это когда ты себя уничтожаешь. Тяжело работаешь. И получаешь компенсацию. Ты бываешь после спектакля измотан, выжат, как лимон, и одновременно переживаешь острейшее удовольствие.

- Есть роли, которые так и не сыграли и жалеете?

- Я вам по-другому отвечу. У меня были две-три роли, которые мне хотелось играть и которые мне удавались. Франц Сартра, пьеса Харвуда "Костюмер", наш спектакль с Банионисом про Баха и Генделя, пожалуй. Больше не вспомню.

- Вы жизнь мерите ролями или все-таки бытовыми событиями?

- Ролями, хотя быт тоже важен для меня - рождение сыновей, например, три двухметровых парня у меня растут. Старшему тридцать три, младшему двадцать пять. Вы удивляетесь? Мне под семьдесят, но я поздно женился, в тридцать лет.

- А вы все делаете так осознанно?

- У меня вообще доминирует мозг, а не чувства, и роли мои тоже имеют оттенок умозрительного построения.

- Приходилось ли вам когда-нибудь рассуждать, что зря вы поддались искушению и пошли в актеры?

- Да нет. Если бы я в какой-то лаборатории, в каком-то научном институте работал, может быть, был бы профессором сейчас, может, преподавал бы. И жизнь проходила бы между формулами, хотя специализация у меня была неплохая - полупроводниковая физика, то, с чего начинается вся электроника. Но я не испытывал бы никогда таких волнений, как перед выходом на сцену. А я и сейчас еще их испытываю, хотя и по другому поводу: волнуюсь о том, почему же я не волнуюсь. На самом деле мне уже безразлично, сыграю я эту роль или не сыграю, ведь сколько их уже, несыгранных или сыгранных неудачно ролей было. Ну и что? Каждый год я еще в какой-то постановке участвую, но, знаете, много пустоты в актерской профессии, пустоты даже внутри себя. Проходит какое-то время, ты не занят, и начинается волнение от этой пустоты, растет потребность еще раз выйти на сцену, из последних сил попробовать. Мы, по всей видимости, наркоманы.

- Вы так философски относитесь к возрасту, что можно позавидовать.

- Помню, я еще в молодости читал книгу Сомерсета Моэма "Подводя итоги", где он, шестидесятилетний писатель, говорит о жизни, любви и смерти. И говорит, мол, наконец, наступило время, когда меня не бесят никакие бури, нет ни гормонов, ни сперматозоидов, не надо бегать за юбками, я могу наблюдать жизнь и довольствоваться этим. Я понимаю Моэма и то, о чем он говорит. Это и есть смерть. Ничего не поделаешь. Никакого пессимизма у меня нет, но я маразматиком еще не стал, чтобы этого не понимать.

Автор: Елена Буланова